Назад | Главная | Далее

После чаю стрелки начали вьючить коней. Дерсу тоже стал собираться. Он надел свою котомку, взял в руки сошки и берданку. Через несколько минут отряд наш тронулся в путь. Дерсу пошел с нами.

    Ущелье, по которому мы шли, было длинное и извилистое. Справа и слева к нему подходили другие такие же ущелья. Из них с шумом бежала вода.

    Распадок становился шире и постепенно превращался в долину. Здесь на деревьях были старые затески, они привели нас на тропинку.

    Гольд шел впереди и все время внимательно смотрел под ноги. Порой он нагибался к земле и разбирал листву руками.

    "Что такое?" - спросил я его.

    Дерсу остановился и сказал, что тропа эта не конная, а пешеходная, что идет она по соболиным ловушкам, что несколько дней назад по ней прошел один человек и что, по всей вероятности, это был китаец.

    Слова гольда нас всех поразили. Заметив, что мы отнеслись к нему с недоверием, он воскликнул:

    "Как ваша понимай нету? Посмотри сам!"

    После этого он привел такие доказательства, что все мои сомнения отпали разом. Все было так ясно и просто, что я удивился, как этого раньше я не замечал.

    Во-первых, на тропе нигде не было видно конских следов, во-вторых, по сторонам она не была очищена от ветвей; наши лошади пробирались с трудом и все время задевали вьюками за деревья.

    Затем, повороты были так круты, что кони не могли повернуться и должны были делать обходы; через ручьи следы шли по бревну, и нигде тропа не спускалась в воду; бурелом, преграждавший путь, не был прорублен; люди шли свободно, а лошадей обводили стороной.

    Все это доказывало, что тропа не была приспособлена для путешествий с вьюками.

    "Давно один люди ходи," - говорил Дерсу, как бы про себя, - "Люди ходи кончай, дождь ходи," - и он стал высчитывать, когда был последний дождь.

    Два часа мы шли по этой тропе. Мало-помалу хвойный лес начал сменяться смешанным. Все чаще и чаще стали попадаться клен, осина, береза и липа. Я хотел было сделать второй привал, но Дерсу посоветовал пройти еще немного.

    "Наша скоро балаган найди есть" - сказал и указал на деревья, с которых была снята кора.

    Я сразу понял его. Значит поблизости должно быть то, для чего это корье предназначалось.

    Мы прибавили шагу и через десять минут на берегу ручья увидели небольшой односкатный балаган, поставленный охотниками или искателями женьшеня.

    Осмотрев его кругом, наш новый знакомый опять подтвердил, что несколько дней назад по тропе прошел китаец, и что он ночевал в этом балагане.

    Прибитая дождем зола, одинокое ложе из травы и брошенный старые наколенники из дабы свидетельствовали об этом.

    Тогда я понял, что Дерсу не простой человек. Передо мной был следопыт и невольно мне вспомнились герои Купера и Майн-Рида.

    Надо было покормить лошадей. Я решил воспользоваться этим, лег в тени кедра и тотчас же уснул. Часа через два меня разбудил Олентьев. Проснувшись, я увидел, что Дерсу наколол дров, собрал бересту и все это сложил в балаган.

    Я думал, что он хочет его спалить, и начал отговаривать его от этой затеи. Но вместо ответа он попросил у меня щепотку соли и горсть рису. Меня заинтересовало, что он хочет с ними делать, и приказал дать просимое.

    Гольд тщательно обернул берестой спички, отдельно в бересту завернул соль и рис и повесил все это в балагане. Затем он поправил снаружи корье и стал собираться.

    "Вероятно, ты думаешь вернуться сюда?" - спросил я гольда.

    Он отрицательно покачал головой. Тогда я спросил его, для кого он оставил соль и спички.

    "Какой-какой другой люди ходи," - отвечал Дерсу, - "балаган найди, сухие дрова найди, спички найди, кушай найди - пропади нету!"

    Помню, меня глубоко поразило это. Я задумался...

    Гольд заботился о неизвестном ему человеке, которого он никогда не увидит и который тоже не узнает, кто приготовил ему дрова и продовольствие.

    Я вспомнил, что мои люди, уходя с бивака, всегда жгли корье на кострах. Делали они это не из озорства, а так просто, ради забавы, и я никогда их не останавливал.

    Этот дикарь был гораздо человеколюбивее, чем я. Забота о путнике!.. Отчего же у людей, живущих в городах, это хорошее чувство, это внимание к чужим интересам заглохло, а оно, несомненно, было ранее.

    "Лошади готовы! Надо бы идти" - сказал подошедший ко мне Олентьев.

    Я очнулся.

    "Да, надо идти..."

    "Трогай!"- сказал я стрелкам и пошел вперед по тропе.

    К вечеру мы дошли до того места, где две речки сливаются вместе, откуда собственно и начинается Лефу . Здесь она шириной 6-8 м и имеет быстроту течения 120- 140 м в минуту. Глубина реки неравномерная и колеблется от 30 до 60 см.

    После ужина я рано лёг спать и тот час уснул.

    На другой день, когда я проснулся, все люди были уже на ногах. Я тотчас отдал приказание седлать лошадей и, пока стрелки возились с вьюками, успел приготовить планшет и пошёл вперёд, вместе с гольдом.

    От места нашего ночлега долина стала понемногу поворачивать на запад. Левые склоны её были крутые. правые - пологие. С  каждым километром тропа становилась шире и лучше.

    В одном месте лежало срубленное топором деревом. Дерсу подошёл, осмотрел его и сказал:

    "Весной рубили; два люди работали; один люди высокий - его топор тупой, другой люди маленький - его топор острый".

    Для этого удивительного человека не существовало тайн. Как ясновидящий, он знал все, что здесь происходило. Тогда я решил быть внимательнее и попытаться самому разобраться в следах. 

    Вскоре я увидел еще один порубленный пень. Кругом валялось множество щепок, пропитанных смолой. Я понял, что кто-то здесь добывал растопку. Ну, а дальше? Дальше я ничего не мог придумать.

    "Фанза близко"  - сказал гольд как бы в ответ на мои размышления.

    Действительно, скоро опять стали попадаться деревья, оголенные от коры (я уже знал, что это значит), а метрах в двухстах от них на самом берегу реки, среди небольшой полянки, стояла фанза.

    Это была небольшая постройка с глинобитными стенами, крытая корьем. Она  оказалась пустой. Это можно было заключить из того, что вход в нее был приперт колом снаружи.

    Около фанзы находился маленький огородик, изрытый дикими свиньями, и слева - небольшая деревянная кумирня, обращенная, как всегда, лицом к югу.

    Внутренняя обстановка фанзы была грубая. Железный котел, вмазанный в низенькую печь, от которой шли дымовые ходы, согревающие каны (нары), два-три долбленых корытца, деревянный ковш для воды, железный кухонный резак, металлическая ложка, метелочка для промывки котла, две запыленных бутылки, кое-какие брошенные тряпки, одна или две скамеечки, масляная лампа и обрывки зверовых шкур, разбросанные по полу, составляли все ее убранство.

    Отсюда вверх по Лефу шли три тропы. Одна была та, по которой мы пришли, другая вела в горы на восток, и третья направлялась на запад.

    Эта последняя была многохоженная конная. По ней мы пошли дальше. Стрелки закинули лошадям поводья на шею и предоставили им самим выбирать дорогу. Умные животные шли хорошо и всячески старались не зацеплять вьюками за деревья.

    В местах болотистых и на каменистых россыпях они не прыгали, а ступали осторожно, каждый раз пробуя почву ногой, прежде чем поставить ее как следует.

    Этой сноровкой отличаются именно местные лошадки, привыкшие к путешествиям в тайге с вьюками.

    От зверовой фанзы р. Лефу начала понемногу загибать к северо-востоку. Пройдя еще километров шесть, мы подошли к земледельческим фанзам, расположенным на правом берегу реки, подножия высокой горы, которую китайцы называют Тудинза.

    Неожиданное появление военного отряда смутило китайцев. Я велел Дерсу сказать им, чтобы они не боялись нас и продолжали свои работы.

    Мне хотелось посмотреть, как живут в тайге китайцы и чем они занимаются.

    Зверовые шкурки, растянутые для просушки, изюбровые рога, сложенные в амбаре, панты, подвешенные для просушки мешочки с медвежьей желчью, оленьи выворотки, рысьи, куньи, собольи и беличьи меха и инструменты для ловушек - все это указывало на то, что местные китайцы занимаются не только земледелием, сколько охотой и звероловством.

    Около фанз были небольшие участки обработанной земли. Китайцы сеяли пшеницу, чумизу и кукурузу. Они жаловались на кабанов и говорили, что недавно целые стада их спустились с гор в долины и начали травить поля.

      Поэтому пришлось собирать овощи, не успевшие дозреть, но теперь на землю осыпались желуди и дикие свиньи удалились в дубняки.

    Солнце стояло еще высоко и я решил подняться на гору Тудинза, чтобы оттуда осмотреть окрестности. Вместе со мной пошел и Дерсу. Мы отправились налегке и захватили с собой только одни винтовки.

    Гора Тудинза представляет собой массив, круто падающий в долину р. Лефу и изрезанный глубокими падями с северной стороны. Пожелтевшая листва деревьев стала уже осыпаться на землю.

    Лес повсюду начинал сквозить и только дубняки стояли еще одетыми в свой наряд, поблекший и полузасохший.

    Гора была крутая. Раза два мы садились и отдыхали, потом опять лезли вверх.

    Кругом вся земля была изрыта. Дерсу часто останавливался и разбирал следы. По ним он угадывал возраст животных, пол их, видел следы хромого кабана, нашел место, где два кабана дрались и один гонял другого.

    С его слов все это я представил себе ясно. Мне казалось странным, как это раньше я не замечал следов, а если видел их, то, кроме направления, в котором уходили животные, они мне ничего не говорили.

    Через час мы достигли вершины горы, покрытой осыпями. Мы сели на камни и стали осматриваться.

    На востоке высился высокий водораздел между бассейном Лефу и водами, текущими в Даубихе. Другой горный хребет тянулся от востока на запад и служил границей между р. Лефу и Майхе.

    На юго-востоке, там, где эти оба хребта сходились вместе, высилась куполообразная гора Да-дянь-шань.

    Отсюда, с вершины Тудинзы, нам хорошо был виден весь бассейн верхнего течения Лефу, слагающийся из трех речек одинаковой величины.

    Две из них сливаются раньше и текут от В.-С.-В., третья - та, по которой мы шли, имела направление меридиональное. Истоки каждой из них состоят из нескольких горных ручьев, сливающихся в одно место...

    ... "Посмотри, капитан," - сказал мне Дерсу, указывая на противоположный склон пади, - "Что это такое?"

    Я взглянут в указанном направлении и увидел какое-то темное пятно. Я думал, что это тень от облака, и высказал Дерсу это предположение.

    Он засмеялся и указал на небо. Небо было совершенно безоблачным: на беспредельной его синеве не было ни одного облака. Через несколько минут пятно изменило свою форму и немного передвинулось в сторону.

    "Что это такое?" - спросил я гольда в свою очередь.

    "Тебе понимай нету" - сказал он. "Надо ходи посмотри."

     Мы стали спускаться вниз. Скоро я заметил, что пятно тоже двигалось нам навстречу. Минут через десять гольд остановился, сел на камень и указал мне знаком, чтобы я сделал то же.

    "Наша тут надо дожидай," - сказал он, "Надо тихо сиди, чего-чего ломай не надо, говори тоже не надо."

    Мы стали ждать. Вскоре я опять увидел пятно. Оно возросло до больших размеров. Теперь я мог рассмотреть его составные части. Это были какие-то живые существа, постоянно передвигавшиеся с места на место.

    "Кабаны!" - воскликнул я.

    Действительно, это были дикие свиньи. Их тут было более сотни. Некоторые животные отходили в сторону, но тотчас же опять возвращались назад. Скоро можно было рассмотреть каждое животное отдельно.

    "Один люди шибко большой," - тихо проговорил Дерсу.

    Я не понял, про какого "человека" он говорил, и посмотрел на него недоумевающе.

    Посредине стада, как большой бугор, выделялась спина огромного кабана. Он превосходил всех своими размерами и, вероятно, имел около 250 кг веса.

    Стадо приближалось с каждой минутой. Теперь были ясно слышны шум сухой листвы, взбиваемой сотнями ног, треск сучьев, резкие звуки, подаваемые самцами, хрюканье свиней и визг поросят.

    "Большой люди близко ходи нету," - сказал Дерсу. И я опять его не понял.

    Самый крупный кабан был в центре стада, множество животных бродило по сторонам и некоторые отходили довольно далеко от табуна, так что, когда эти одиночные свиньи подошли к нам почти вплотную, большой кабан был еще вне выстрела.

    Мы сидели и не шевелились. Вдруг один из ближайших к нам кабанов поднял кверху свое рыло. Он что-то жевал. Как сейчас помню большую голову, настороженные уши, свирепые глаза, подвижную морду с двумя носовыми отверстиями и белые клыки.

     Животное замерло в неподвижной позе, перестало есть и уставилось на нас злобными вопрошающими глазами. Наконец, оно поняло опасность и издало резкий крик. Вмиг все стадо с шумом и фырканьем бросилось в сторону.

    В это мгновение грянул выстрел. Одно из животных грохнулось на землю. В руках Дерсу дымилась винтовка. Еще несколько секунд в лесу был слышен треск ломаемых сучьев, затем все стихло.

    Кабан, обитающий в Уссурийском крае, - вид, близкий к японской дикой свинье, - достигает 295 кг веса и имеет наибольшие размеры: 2 м в длину и 1 м в высоту.

    Общая окраска животного бурая; спина и ноги черные; поросята всегда продольно-полосатые. Тело его овальное, несколько сжатое с боков и поддерживается четырьмя крепкими ногами.

    Шея короткая и очень сильная, голова клиновидная; морда оканчивается довольно твердым и подвижным "пятачком", при помощи которого дикая свинья копает землю.

    Кабан относится к бугорчато-зубным, но, кроме коренных зубов, самцы вооружены еще острыми клыками, которые с возрастом увеличиваются, загибаются назад и достигают длины 20 см.

    Так как кабан любит тереться о стволы елей, кедров и пихт, жесткая щетина его бывает часто запачкана смолой.

    Осенью во время холодов он валяется в грязи. От этого к щетине его примерзает вода, сосульки все увеличиваются  и образуют иногда такой толстый слой льда, что он служит помехой его движениям.

    Область распространения диких свиней в Уссурийском крае тесно связана с распространением кедра, ореха, лещины и дуба. Северная граница этой области проходит от низов Хунгари, через среднее течение Анюя, верхнее - Хора и истоки Бикина, а оттуда идет через Сихотэ-Алинь на север к мысу Успения.

    Одиночные кабаны попадаются на р.р. Копи, Хади и Тумнин.

    Животное это чрезвычайно подвижное и сильное. Оно прекрасно видит и отлично слышит и имеет хорошее обоняние.

    Будучи ранен, кабан становится весьма опасен. Беда неразумному охотнику, который без мер предосторожности вздумает пойти по подранку.

    В этих случаях кабан ложится на свой след головой навстречу преследователю. Завидев человека, он с такой стремительностью бросается на него, что последний нередко не успевает даже приставить приклад ружья к плечу и выстрелить.

    Кабан, убитый гольдом, оказался двухгодовалой свиньею. Я спросил старика, почему он не стрелял секача.

    "Его старый люди," - сказал он про кабана с клыками. - "Его худо-худо кушай, мяса мало-мало пахнет."

    Меня поразило то, что Дерсу кабанов называет "людьми". Я спросил его об этом.

    "Его все равно люди," - подтвердил он, "только рубашка другой. Обмани понимай, сердись понимай, кругом понимай! Все равно люди."

    Для меня стало ясно. Воззрения на природу этого первобытного человека были анимистические и потому все окружающее он очеловечивал.

    На горе мы пробыли довольно долга. Незаметно кончился день. У облаков, столпившихся на западе, края светились так, точно они были из расплавленного металла. Сквозь них прорывались солнечные лучи и веерообразно расходились по небу.

    Дерсу наскоро освежевал убитого кабана, взвалил его себе на плечи и мы пошли к дому. Через час мы уже были на биваке.

    В китайских фанзах было тесно и дымно, поэтому я решил лечь спать на отрытом воздухе вместе с Дерсу.

    "Моя думай" - сказал он, поглядывая на небо, - "ночью тепло будет, завтра вечером - дождь..."

    Я долго не мог уснуть. Всю ночь мне мерещилась кабанья морда с раздутыми ноздрями. Ничего другого, кроме этих ноздрей, я не видел.

    Они казались мне маленькими точками. Потом вдруг увеличивались в размерах. Это была уже не голова кабана, а гора и ноздри - пещеры, и будто в пещерах опять кабаны, с такими же дыроватыми мордами.

    Странно устроен человеческий мозг. Из впечатлений целого дня, из множества разнородных явлений и тысячи предметов, которые всюду попадаются на глаза, что-нибудь одно, часто даже не главное, а случайное, второстепенное, запоминается сильнее, чем остальное.

    Некоторые места, где у меня не было никаких приключений, я помню гораздо лучше, чем те, где что-нибудь случалось. Почему-то запомнилось одно дерево, которое ничем не отличалось от других деревьев, муравейник, пожелтевший лист, один вид мха и т.д.

    Я думаю, что мог бы вещи эти нарисовать подробно со всеми деталями.